Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: кутзее (список заголовков)
12:42 

John Maxwell Coetzee "Age of Iron"

Шпенглер & Инститорис
Железный век по архитектонике, представлению персонажей и, более того, самой идее является зеркалом с "В ожидании варваров". Мало того, что такой же главный герой - такая же проблематика, которая, разумеется, очень тесно завязана в обоих случаях на личность главного героя.
В "Варварах" герой - пожилой судья, человек не просто хорошо образованный, но еще и очень *культурный* в самом лучшем смысле этого слова. И при этом - человек в системе и в государстве, занимающий достаточно высокий социальный статус, чтобы, как профессор Преображенский, смотреть на пролетариат слегка сверху вниз. В "Железном веке" героиня - также пожилая женщина, профессор филологии (видимо).
И собственно проблематика - вовсе не варварство как таковое, а беспомощность человека перед лицом того, как у него на глазах распадается его привычный мир. Как совершаются вещи, который он считал всегда внутри себя абсолютно недопустимыми, табуированными, невозможными. И как действует, думает и чувствует себя человек, который с одной стороны, не в состоянии смириться с происходящим, а с другой, не имеет сил что-либо с этим сделать. Мне кажется, в обоих случаях выбор именно старого (стареющего) персонажа имеет решающее значение - молодой или среднего возраста человек был бы обязан так или иначе либо встроиться в новый мир, либо активнее с ним бороться. У старого человека просто нет на это сил, да он и не видит смысла. Героиня "Железного века" слишком занята умиранием от рака, честно говоря, куда ей еще вписываться в местные гражданские войны черного населения ЮАР против полиции. С другой стороны, старость - это расширенная метафора беспомощности, как ни крути. Поставить себя на место одного или другого персонажа - ты тоже ничего не сделаешь. Возможно, сделаешь куда меньше, чем сделали они, потому что куда выше ставишь свою молодую жизнь, которой еще должно по идее больше остаться, поэтому она более ценна.
К вопросу о ценности жизни, опять же: на глазах у умирающей профессорши погибают двое знакомых ей подростков, неосторожно ввязавшихся во взрослые войны. Она оплакивает их так, что даже подумывает об акте самосожжения с целью кому-то что-то доказать. Но, разумеется, не доказывает. "Железный век" потому и железный, что у окружающих людей, от негритянских активистов до белый полицейских, включая женщину с тремя детьми, которая работает у профессорши горничной, внутри армированная конструкция, а внешние стены сделаны из бетона. Железные люди железного века, дети, которые никогда не плачут и не смеются, потому что это слишком по-детски. И только сама героиня, да еще ее случайный спутник - местный алкоголик - недостаточно железные, чтобы даже просто смотреть на это (притом, что их никто не трогает). Они из другого мира и другого поколения, и потому, наверное, они сходятся. Профессорша пускает бомжа в свой дом, даже не задумываясь о том, что он может банально убить и ограбить ее - и действительно, тоже не будучи человеком железного века, он начинает заботиться о ней - в какой-то степени.
Что еще умиляет в этом романе и очень задевает за живое - тема, которая уже поднималась в Life and Times of Michael K. Когда пожилая женщина, которая сама уже давно мать взрослого ребенка, испытывает страдания, внутренним взглядом она обращается к собственной матери. Чтобы та взяла ее на ручки, обняла и утешила. Такой простой образ, такая банальная вещь, наверное, и жизни так делают, и при чем тут возраст - своим родителям мы все равно будем детьми.
Это потрясающий роман, лучшее изображение концентрированной, чистой тревоги. Не тревога генерала перед боем, когда уже скоро станет известно, пан или пропал, и только вопрос времени. А тревога человека, который находится далеко за кругом основных событий и наблюдает только какие-то отголоски, отзвуки, зарю от пожаров за дальними холмами. У которого и без того множество личных забот и проблем - и происходящее их ни в коей степени не отменяет, а лишь усугубляет. Это цепляет так сильно именно потому, что все крупные страшные события, происходящие в стране, пока они не коснулись лично нас, люди воспринимают именно с этой точки зрения. Можно примерить на себя эту крайне неудобную шкуру беспомощного человека, на дальних рубежах жизни которого происходит что-то страшное.

@темы: кутзее

23:52 

John Maxwell Coetzee "The Life and Times of Michael K."

Шпенглер & Инститорис
Это какие-то издержки то ли уроков и олимпиад по литературе, то ли личных склонностей - мне бывает практически невозможно воспринимать что-то "как есть", в отрыве от предыдущего литературного опыта. Так и во время чтения "Михаэля" мне постоянно вспоминался "Избранник" Манна. Когда дошло до размышлений доктора о том, чем он там питался в прериях, уж не манной небесной ли, я буквально чуть не рассмеялась (в "Избраннике" будущий папа именно что питался манной, literally). Вообще забавно, как один и тот же сюжет о существе слегка не от мира сего может преломляться в зависимости от исторического контекста. Родись Михаэль лет на пятьсот раньше в Западной Европе - и его уже вполне могли бы причислить к лику святых за отшельничество и терпение, а если бы не повезло, то и за мученическую смерть. В любом случае, он мог бы не остаться незамеченным. Но в ЮАР времен апартеида, когда всем не было дела не то что до него, а до тысяч и сотен тысяч других граждан, у него не было другого варианта судьбы, кроме как скитаться где-то в безвестности, не оставляя следа почти ни в чьих душах. До Идиота ФМ ему все же слишком далеко, хотя, я бы сказала, они стоят на одной линии, пересекающейся с линией всего остального человечества под прямым углом.
Странно и мило, что судьба никому не нужного отшельника, молчуна, существа не от мира сего, так задела хоть кого-то - я имею в виду врача в лагере. Размышления врача придают истории совсем другие, чуть более тревожные тона - потому что, в отличие от Михаэля, он-то как раз и рефлексирует. "I alone cas see you as neither a soft case for a soft camp not a hard case for a hard camp but a human soul above and beneath classification, a soul blessedly untouched by doctrine, untouched by history, a soul stirring its wings within this stiff sarcophagus, murmuring behind that clonish mask". С другой стороны, они в большей степени делают честь самому врачу, чем предмету размышлений. Это как раз тот случай, когда красота в глазах смотрящего, а равно как святость, глубина, невинность и прочие анти-глобалистские добродетели.
Мне как любителю одновременно Кутзее и Достоевского очень нравится наблюдать, как Кутзее берет что-то у ФМ и преломляет это по-своему, пересказывает на свой лад так, что и не узнать сперва. Достоевский создал своего Иисуса в лице аж двух персонажей - князя и Алеши Карамазова. Кутзее создает своего Иисуса в лице Михаэля, если можно провести такую параллель - при этом идет не напрямую от Библии, а скорее от ФМ, который шел от Библии. Со всеми скидками на регион, время, реалистичность и сухость. Можно взять любую историю ФМ и посмотреть, как Кутзее перепишет ее: вместо ярких эмоциональных взрывов, постоянного напряжения и лихорадочности останется ощущение бумаги, ровного рассуждения и рационализации, вместо духовных откровений и порывов - полумысли не совсем разумного существа. Не менее ценные при этом, но именно на уровне рассуждений, наблюдений, логики, а не чистой эмоции.
Мне очень нравится вот этот пассаж и идея из мыслей Михаэля: "When my mother was dying in hospital, he thought, when she knew her end was coming, it was not me she looked to but someone who stood behind me: her mother or the ghost of her mother. To me she was a woman but to herself she was still a child calling to her mother to hold her hand and help her. And her own mother, in the secret life we do not see, was a child too. I come from a line of children without end. He tried to imagine a figure standing alone at the head of the line, a woman in a shapeless grey dress who came from no mother; but when he had to think of the silence in which she lived, the silence of time before the beginning, his mind baulked". По сути, это оправдание существование всех религий: испуганные дети хотят, чтобы существовал ну хоть кто-то взрослый, кто о них позаботится, придет и спасет, и вообще "следит за порядком". Классический образ Богоматери, заступницы и утешительницы. И страшная темнота, которую может выдержать только существо божественной сущности, но не человек.
Впрочем, Михаэль выдерживает эту страшную темноту полного одиночества без малейшего напряжения - но он и не несет ни за кого ответственности, даже за себя самого. Если в романе и есть что-то фантастическое, то это как он умудрился не умереть, год живя на улице на "подножном корму" - когда куда более здоровые и благополучные во всех отношениях люди умирают по сущим пустякам. Весь текст Михаэля, за исключением начала, попыток выбраться из Кейптауна в компании еще живой матери, - очень эмоционально спокойный, не вызывающий ни малейшего трепета. Странно, казалось бы, именно на середину романа и приходятся наиболее суровые, жесткие вещи из тех, что с ним происходили - бродяжничество, голод, лагерь для интернированных. Но на самом деле, вне связи, взаимоотношений и обязательств перед другими людьми читатель видит только одно - внутреннюю тишину, наполняющую героя. Эту тишину нарушала только его мать, в силу объективных и неизбежных причин, но больше Михаэль не позволяет делать этого никому - и так и остается в тишине.
Я испытываю нежные чувства к каждому появлению фигуры автора в собственных произведениях. У Набокова, например, получается обычно очень трогательно. И у Кутзее тоже вышло мило и трогательно, отсыпь мне немного твоей тишины, дорогой герой, и герой с радостью показывает, как именно это делается.

@темы: кутзее

21:02 

Джон Максвелл Кутзее "Мистер Фо"

Шпенглер & Инститорис
Последняя мысль по поводу этого романа (посетила меня на последних страницах) - а он был бы отличным сюжетом для артхауса. Множество слоев, за которыми вроде бы и угадывается, но все никак не обнажится содержимое. Классический постмодерн, личность героини-рассказчицы противостоит герою-писателю, она пишет ему письма о своих приключениях, а он пишет книгу о ее истории.
Такое чувство, что Кутзее перечитал "Робинзона Крузо", а потом заснул и ему приснился сон по мотивам (особо испорченные могут считать, что он вовсе не засыпал, а просто чего-нибудь накурился, не суть). Книга Дефо здесь - отправная точка, ступенька, с которой отпущенное на свободу подсознание прыгает в бездну.
И что мы там находим, в этом бездне? Два момента, один занудно-литературоведческий, второй типично-кутзеевский.
Занудно-литературоведческий заключается в бесконечном перемешении рассказчика и героя, точнее, рассказчиков и героев, потому что их довольно много. И меньший и наименее значимый из них - сам Робинзон Крузо, потому что мы все знаем его, потому что Крузо - это "вершина айсберга" подсознания, а Кутзее сначала держит нас над водой, а потом опускает все глубже и глубже, к основанию айсберга. Книга о приключениях на острове пишется, но слишком тяжело и мучительно; эти муки остаются для нас за кадром, зато в кадре мы видим их отображение в реальной жизни героев. Женщина жаждет рассказать одну историю. Мужчина жаждет написать другую. Чем не единство и борьба противоположностей :alles: К тому же фигура дикаря-Пятницы. У Кутзее у него вырезан язык и, соответственно, он лишен речи, да и не доказано еще, способен ли понимать чужую (во всяком случае, в большей степени, чем собака понимает команды). Весь его образ - прекрасная метафора для "неписца", темного безгласного начала. Помнится, был у Набокова такой рассказ, что-то про грозу и Илью-пророка и слова, наконец пришедшие после долгих мук. Изо рта Пятницы после долгих мук льются то звуки необитаемого острова, то вода, и нельзя быть уверенным, что дарование слова таки состоялось. С тем же успехом это может быть росписью в писательской беспомощности.
А типично-кутзеевская - это тема одиночества. Не сон разума творит чудовищ, а одиночество разума. Герои Кутзее настолько одиноки, что постепенно сходят с ума или кажется, что сходят, - просто по той причине, что у них нет представления о "норме", которое только и может быть почерпнуто, что из общения с другими и сопоставления. Никто не гарантирует, что все происходящее в романе - не плод больной фантазии его главной героини, женщине, которую высадили на необитаемом острове пираты.
Предположим, в попытках защититься от безумия, которое несет с собой одиночество, ее разум создает фантомы других окружающих ее людей. Но женщина, увы, не Господь Бог, так что и люди у нее выходят сильно увечные. Вот молчаливый Крузо, романный герой, больше всего похожий на настоящего - потому что ей не надо было ничего придумывать самой, а можно было сразу взять расхожий романный образ. Вот немой Пятница, тоже расхожий образ, а немотой его наделила уже увечность воображения. Вот преследующая ее девочка, заявляющая, что женщина-героиня - ее мать; это уже плод навязчивой идеи. Вот и сам мистер Фо, несуществующий писатель, который не отвечает на ее многочисленные письма. На что она пытается его вдохновить, когда он сам может быть лишь плодом ее больной фантазии.
В целом, над этим романом более интересно задумываться постфактум, чем собственно читать его.

@темы: кутзее

22:58 

John Maxwell Coetzee "Inner workings: literary essays 2000-2005"

Шпенглер & Инститорис
Это не художественное произведение, а сборник критических статей. Точнее, даже не совсем критических, а выполненных в том духе, в котором в советские времена писали предисловия к изданию классиков - немного биографии, немного в целом о творчестве, немного о конкретной вещи. Интересно, хотя и несколько по верхам.
Впрочем, в данном случае это даже к лучшему, потому что из 21 упомянутых Кутзее авторов я читала только пять, и *слышала* еще о шести. При этом я не испытываю даже особых мук совести, потому что остальные - авторы, которые действительно на русском языке никак не являются широко известными. Не говоря уж о том, что Кутзее пишет об авторах очень разного порядка и уровня - от Фолкнера до Грэма Грина. Каждое эссе довольно короткое, не больше двадцати-тридцати страниц, и ни по объему, ни по глубине не тянет на полноценное литературное исследование. Зато отчасти дает некоторое представление об авторе и его вещах.
Впрочем, подозреваю, целью Кутзее были вовсе не детaльные исследования, а просто реализация желания высказаться по интересующему его довольно узкому вопросу. Заявленные в названии эссе темы на самом деле гораздо шире, чем есть в тексте, потому что в тексте Кутзее обычно посвящает себя какому-то одному аспекту творчества автора, или даже какой-то одной линии одного романа - и тут уж дает себе волю. Увы, в большинстве случаев я мало могу оценить, насколько его наблюдения и выводы соответствуют действительности - из-за незнакомства с конкретными текстами. Чувствую себя невеждой, но не то чтобы фатально:)
Больше всего мне, пожалуй, понравились эссе про Грасса, Уитмена и, конечно, Беккета. Грасса и Уитмена просто сразу хочется броситься читать и перечитывать. А по Беккету, мне кажется, Кутзее попал просто превосходно. Точнее, изумительно сформулировал то, что является квитессенцией творчества Беккета: "Beckett was an artist possessed by a vision of life without consolation or dignity or promise of grace, in the face of which our only duty - inexplicable and futile of attaintment, but a duty nonetheless - is not to lie to ourselves". По-моему, это самое точное и правильное, что в принципе можно сказать о Беккете.
Может, и в других эссе были такие прозрительные моменты - но я их упустила. В целом - читать, пожалуй, интересно только в том случае, если вы уже знаете достаточно много о разбираемых авторах. Особенностью Кутзее является то, что он, в отличие от советских предисловий, не поет разбираемым авторам дифирабмов, и местами честно признает, что вот эта вещь слаба, и в целом автор не заслуживает того места, которое занимает, или забыт не зря, или раньше писал лучше. Воспринимается даже как-то несколько неожиданно - зато ему невольно начинаешь верить.

@темы: кутзее

17:36 

Джон Максвелл Кутзее "Молодость", "Он и его слуга"

Шпенглер & Инститорис
"Молодость" - это своего рода "наш ответ Чемберлену", а точнее, Джойсу. "Портрет писателя в юности". В юности, когда уже появился Кутзее - человек (устоявшаяся личность, основной характеристикой которой является крайняя форма мизантропии и пессимизма), но еще не появилось Кутзее - писателя. Серьезно, "Молодость" - это такая попыка беллетризованной автобиографии, начиная с юности и лет до 25, в ходе которой автор-герой уезжает из ЮАР в Европу и пытается там осесть и что-то писать. Писать пока не получается.

Знаете, в свете "Молодости" и "Diary of a bad year" для меня становится все большей и большей загадкой, как, черт возьми, этот сухой, насквозь реалистичный, насквозь пессимистичный человек умудряется писать свои романы. Потому что по недо-автобиографиям никакого полета воображения, а также работы с языком, мистики, психологизма - у него напрочь не наблюдается. В итоге я пришла к выводу, что Кутзее отчасти в автобиографиях все же привирает и выставляет себя куда более сухим и мертвым, чем есть на самом деле. За этой прозаической жизнью недо-писателя скрываются те еще бездны, их просто нет в романе, как нет и рисования у Джойса.

"Молодость" написана очень холодно и отстраненно. Хотя "Diary of a bad year" вполне вписывается ей и в тон и вполне мог бы получить название "Старость" или что-то вроде. При этом действительно в "Молодости" очень много молодости, но не той радостной и цветущей, которую обычно живопишут все вокруг: ах, восторги любви, ах, все в первый раз. Нет, это, увы, куда более правильная молодость, и каждый из нас с ее проявлениями наверняка хоть раз сталкивался. Например, с отчаянным желанием сбежать из тех мест, где ты родился, и уничтожить само воспоминание о факте рождения там. Или с извечным вопросом, что я делаю не так, если отношения с противоположным полом вообще и секс в частности не приносят обещанных литературой неземных восторгов. Или с извечным вопросом, почему я с двумя высшими образованиями не могу найти приличную работу. и тд. В этом плане Кутзее ужасно, до боли честен, так что временами его становится неловко читать - узнаешь себя.

Но при всем при том, помимо этой честности в "Молодости" больше ничего нет. В отличие от "Diary", в котором есть хотя бы подобие сюжета. Здесь же описывается просто жизнь, период без какого-то определенного начала и логического завершения. Интересный исключительно в той же мере, насколько может быть интересным аналогичный Джойс (имхо-имхо - в никакой). Здесь - просто жизнь, очень жестоко и реалистично по отношению к герою описанная, но увы, далеко не самая интересная. Рекомендую только тем, кто, как и я, получает эстетическое удовольствие от мизантропии Кутзее и его манеры повествования, из которой выжаты все красивости и эмоции.

"Он и его слуга" - пожалуй, самая странная нобелевская лекция, что я когда-то читала. Строго говоря, это ни разу не лекция, а более ли менее полноценный рассказ. "Есть у меня шестерка слуг, проворных, удалых" Киплинга в переводе Маршака. А что, среди всех способов объяснить, почему и зачем автор периодически занимается расставлением слов на бумаге, переписка с воображаемым слугой, который ездит по Англии разных веков - не самый плохой. И не то чтобы это было раздвоение личности, скорее, упражнение для ума. Письма другого создают, видимо, необходимый эффект отстраненности, двойной отстраненности - от того, что человек видит (а не испытывает сам) и от того, что его рассказы читает третье лицо. Отстраненности и холодности, вполне характерной для Кутзее. Очень изящно, очень стильно. И так тоже можно писать.

@темы: кутзее

21:58 

John Maxwell Coetzee "Diary of a bad year"

Шпенглер & Инститорис
Остается ощущение полнейшего покоя и легкости. Так забавно, Кутзее сам говорит, что он пишет сплошь о мятущихся душах - вот они к нему и тянутся, в виде читателей и фанатов. А этот текст в самом конце создает вокруг себя некую умиротворенную тишину, чувство правильности происходящего. Все очень красиво и логично. Так спокойно и правильно, что не сразу приходит в голову, что же именно спокойно и правильно, а как приходит - будто молния ударила. Спокойно и правильно автор пишет о собственной смерти, проводим до двери, говорим до свидания, все так и бывает всегда, нечего беспокоиться, действительно.

Этот роман - в гораздо большей степени автобиография и беллетристика, чем все остальные. Кутзее хитрый автор: он выводит главного героя, известного старого писателя родом из ЮАР, мизантропа и одиночку, который пишет серию размышлений о современном мире и жизни в нем под названием "Strong opinions". Strong в прямом смысле, имею мнение хрен откажусь. Темы opinions мало отходят от такого general concern человека его возраста и кругозора: политика, политика, войны и насилие, вездесущая Америка, апартеид, немного искусства и совсем никакой любви. Ничего личного, за исключением того, что личное - все.
Как говаривал Эко, слепой + библиотека = Борхес. Точно так же мизантропия + ЮАР = Кутзее. То, что он высказывает, безусловно, его собственное, человеческое, мнение, сдобренное фактами его же биографии (весьма немногочисленными, но узнаваемыми). Мнение, с которым легко поспорить, но не хочется, потому что оно очень естественно, очень логично, его можно понять. Как любое более ли менее устоявшееся мнение любого человека: куча своих за и против, а в результате - каков человек, таково и мнение. Кутзее видно сразу, во-первых, по привычной жесткости и прямоте. Он не боится давить на болевые точки, но не затем, чтобы действительно воздействовать на эмоции читателя, а только в качестве маргинального примера.

Параллельно с воспроизведением этих самых мнений идет сюжет романа: писатель нанимает молодую привлекательную девушку, соседку сверху, в качестве секретарши - чтобы печатала за ним. His segretaria, his secret aria, his secret fairy, как она говорит, мне очень нравится этот пассаж:) Она думает, что польстившись на ее красивую задницу, что думает он - черт его знает) Девушка отчитывается своему бойфренду, и в какой-то момент эта парочка начинает ужасно бесить, потому что ведут они себя как классические быдлогопники, обсуждая, как писатель дрочит на девушку в душе и когда же он даст повод набить ему морду. Такое чувство, что эти персонажи существуют в параллельных вселенных: днем она печатает его размышления о геноциде евреев, а ночью они размышляют с бойфрендом, какие фрейдистские извращения скрываются за этими словами.
Признаться, первую половину книги я испытывала скорее неприятные ощущения: с одной стороны, довольно занудные strong opinions, занудные не по изложению, а по самому предмету изучения. Увы, тут я согласна с этой девицей: "What he sais about politics sends me to sleep. Politics is all around us, it's like air, it's like pollution. You can't fight pollution. Best to ingore it, or just get used to it, adapt".

Но потом все меняется, и происходит этот так исподволь, так незаметно, что нельзя показать пальцем на то действие. Сначала девушка начинает защищать писателя от своего чересчур агрессивного бойфренда, которому все равно, за чей счет самоутверждаться. Это идет все дальше и дальше, и приводит - нет, не к роману, разумеется, что вы. И начинает меняться писатель, не то чтобы пересматривать свои мнения - скорее, пересматривать объекты. Вторая часть, Second diary - по сути то же самое, но там уже нет геноцида и политики, зато есть Бах, Достоевский и птицы. Очаровательные очень личные и очень человеческие впечатления в духе "в целом я одобряю детей. дети наше будущее. только все время забываю, что они вопят как резаные" :lol: Все это гораздо more personal, и потому куда интереснее.
Кутзее о себе: “As a young man I never for a moment allowed myself to doubt that only from a self disentanglement from the mass and critical of the mass could true art emerge… But what sort of art has than been, in the end? Art that is not great-souled, as the Russians would say, that lacks generosity, fails to celebrate life, lacks love”. Как ни странно, а ведь очень точно характеризует все, что он пишет.

Вообще мне кажется, что эта последняя книга – самая большая уступка самому себе. Кутзее реализует сразу две авторские мечты. Во-1, наконец изложить на бумаге и рассказать всему миру то свое личное, что приходит в голову первым делом, когда речь заходит о деколонизации или об Элиоте. Во-2, - и эта тема гораздо тоньше и важнее – кого-то изменить своим творчеством, изменить чью-то жизнь, заставить кого-то задуматься, чувствовать тоньше, стать более compassionate и более вдумчивым. Иметь такой живой пример перед глазами, чтобы хоть немного почувствовать себя богом. Оба опыта удались.

@темы: кутзее

11:00 

Джон Максвелл Кутзее "Осень в Петербурге"

Шпенглер & Инститорис
В оригинале книжка называется "The master of Petersburg", но переводчик по одному ему понятным причинам решил название изменить. Как объясняет сам Сергей Ильин - "значения слова "master" - "мастер" и "хозяин". Мы остановились на нейтральном варианте "Осень в Петербурге", благо действие происходит осенью". Имхо - так себе обоснуй, потому что если бы имелся в виду "хозяин Петербурга", это был бы роман не про Достоевского, а про Нечаева. А вообще - отличный подход просто! Я, положим, не уверена, как переводить без контекста (можно ли считать целый роман контекстом, хехе?) слово corazon, так буду переводить его как "утюг" - а что, можно найти что-то общее, если очень сильно постараться.
Ладно, по поводу перевода я еще устрою потом пятиминутку ненависти)

Роман, на самом деле, замечательный. Раньше мне никогда не приходило в голову такое сравнение, но это действительно - своего рода мост между Кутзее и Достоевским. С удивлением обнаружила, что у них очень много общего - пресловутый психологизм, например, любовь к мелким уточнениям и деталям, по большей части нелицеприятным. Знаете, у меня так себе зрение, но очки я обычно не ношу. А когда надеваю, смотрю вокруг и не перестаю поражаться - сколько вокруг мелочей. Вижу морщинки на лицах, вижу неаккуратно убранные пряди, небольшие пятна на одежде, вижу ржавчину на машинах и вывесках, вижу каждую мишуринку на праздничных украшениях. Так вот, и Кутзее, и Достоевский оставляют оба такое же впечатление - как будто надела очки.
Однако различие, имхо, состоит в том, что Кутзее направлен на себя, а Достоевский - вовне. У Достоевского действие - это всегда настоящее действие, даже когда читателю и хочется верить, что это болезненный бред, потому что такой жути просто не может быть. У Кутзее отличить реальность от игры воображения героев зачастую невозможно. При этом Кутзее приближается к Достоевскому в том, когда ФМ описывает крайние психологические состояние героев (вот не помню, явление черта Ивану - было? или мне привиделось).
Кутзее приближается к Достоевскому и со стороны героев. У них обоих большинство героев - обычные средние и мелкие люди, слабые, склонные плыть по течению, живущие как попало и где попало. Безнадежные во всех отношениях и прекрасно это осознающие (апофигей того, о чем я говорю - это, конечно, "Записки из подполья").
Но здесь как раз и проявляется основное различие, причина, по которой Кутзее никогда не будет волновать людей так, как Достоевский. У ФМ обязательно найдется герой, который будет дрыгать лапами изо всех сил, как та лягушка, пытаясь вырваться не сколько из окружения, сколько от себя самого, от навязанного автором ощущения собственной мерзости. Герои у ФМ постоянно пытаются что-то изменить и измениться, и в этом доходят до крайности, совершая невероятные поступки, как вверх по шкале, так и вниз (от Алеши до бесовщины). Герои у Кутзее сидят тихо, пускают слюни и смотрят свои "мультики". Они тоже немного заражены авторским безумием, но в отличие от персонажей Достоевского, это сплошь тихие сумасшедшие. И даже если с ними что-то случается, это происходит именно по воле случая (история судьи в "Варварах"), а не потому, что они сами что-то *сделали*.

"Осень" - роман, в котором героем выступает сам Достоевский. ФМ возвращается из Дрездена в Петербург на похороны непонятно как погибшего пасынка. В процессе выясняется, что пасынок его был связан с "Народной расправой", а убила его охранка за сотрудничество с Нечаевым. Встречается ФМ и с самим Нечаевым (отличные сцены, между прочим. Не ожидала от Кутзее такой прозорливости ни разу - человек живет в прямом смысле на другом конце света, а как точно угадал!). В итоге роман заканчивается тем, что ФМ, насмотревшись на нечаевщину, начинает писать "Бесов".
На самом деле, конечно, ничего подобного не было. Пасынок Достоевского (реально существовавший) пережил своего приемного отца и преспокойно умер в преклонных летах. В это время ФМ в Питер из Европы не возвращался. Короче, критики, назвавшие "Осень" историческим детективом - пожалуйста, убейте сибя с разбегу ап стену, измазаннуйу йадом. Спасибо.
Это Кутзее, а значит, бреда и переживаний куда больше, чем действия. Практически ничего плохого *в действительности* не случается - но как верно подмечает и сам автор, в голове у героя (и остальных героев) такая разруха, что ничего стороннего и не надо.

Теперь пятиминутка ненависти про перевод. Можете сколько угодно утверждать, что Ильин в принципе хороший переводчик, что Набоков и Фрай. Я читала гарепотера в его переводе, и это порнография. Пусть на самом деле Ильин этого текста и в глаза не видел, а трудились над ним два десятка негров с первого курса Патриса Лумумбы - там стоит его имя. Все. Ильин говорит в интервью, что издатель попросил его сделать текст "под Достоевского", и он попытался. В общем, что именно *попытался* - очень заметно, особенно в начале. Читаешь текст, там кутзее-кутзее - и раз, попадается какое-нибудь "прошу-с". Ты сидишь, хлопаешь глазами и не понимаешь, что оно у Кутзее делает. Дальше хуже - переводчик вошел в раж и вовсю использует "лексику Достоевского" к месту и не к месту (например, "мыть" вместо стирать, "платье" вместо "одежда"). Притом, что у самого Кутзее, как я подозреваю, ничего подобного нет и не могло быть по определению. Вопрос - зачем? Зачем править Кутзее под Достоевского, если со стилистической точки зрения это авторы принципиально разные. Кутзее - стилист, как и Набоков, он плетет паутину слов и определений, он слова явно выбирает, смотрит, как они на бумаге, как они звучат. Достоевский пишет принципиально иначе - вы замечали, что при всей длине и сложности предложений ФМ очень легко читается? Я думаю, дело в манере письма, точнее даже, не письма, а в том, что ФМ свои романы диктовал. Его речь - речь разговорная, пусть в ней много повторов, много "лишних" слов, но воспринимать ее, как и всякую разговорную речь, гораздо проще, чем письменную.
Переведя Кутзее "под Достоевского", переводчик сделал только хуже. В итоге получилось, что и без того не слишком простую, но все равно безупречную стилистику Кутзее он еще больше усложнил нашей устаревшей лексикой. Нет, попытка в целом неплоха, с точки зрения составления этакого "словаря Достоевского", однако стиль текста, мне кажется, пострадал совершенно неоправданно.

@темы: кутзее

23:09 

Джон Максвелл Кутзее "В сердце страны"

Шпенглер & Инститорис
Удивительная по-своему книга. Местами тягостная, местами невыносимо скучная, местами напоминающая болезненный бред. В конечном итоге так и не удается выяснить, является ли все сказанное правдой или всего лишь игрой больного воображения героини, умирающей от скуки в своей каменной африканской пустыни.
Героиня - белая женщина, живущая в далекой провинции, в самом сердце тоскливой африканской страны, вместе с отцом и несколькими чернокожими работниками. Существо совершенно бессмысленное, однако мыслящее. Но в данном случае умение думать не только не доказывает ее существование, а как раз наоборот, потому что занять себя ей не чем, а разыгравшаяся фантазия выходит за границы реальности. Или, точнее - создает множество реальностей, и в конце концов перестаешь понимать, какая же из них истинна для героини. Автор даже не пытается дать ответ на этот вопрос.
Во всех аннотациях написано, что это книга об одиночество, но это не совсем верно. Это книга о никчемности. Да, и одиночество, безусловно, тоже присутствует, потому что настолько никчемным может быть только одинокий человек, который в принципе никому ни разу не сдался и от которого ничего не зависит.
Текст не столько тяжелый, сколько раздражающий - он вызывает слишком сильные неприятные воспоминания из собственного опыта. Знаете, бывают моменты, когда все идет наперекосяк по мелочам, когда некуда деть руки и всю себя, и жизнь невыразимо бесит, хотя и непонятно, что конкретно можно изменить. В такие моменты чаще всего решаешься на дурацкие поступки, после которых вообще все идет под откос. Очень характерное ощущение для ПМС, кстати, не знаю, сказал ли об этом кто-нибудь автору))
Описания длинные и, несмотря на образность, также вызывают неприязнь - в них слишком много говорится о чуждых северному человеку вещах, вызывающих отторжение вплоть до рвотных позывов - о песке в доме, о насекомых, о безлюдной пустыне.
И еще – очень характерный для Кутзее прием – смешение ролей «плохих» и «хороших» героев. Все персонажи Кутзее играют свои роли, не важно, палачи это или жертвы; они просто оказались в определенном месте в определенное время, и то, что они делают – даже если это в традиционном понимании зло – не является основанием для моральных оценок их самих. Притом, что центральные персонажи – это в большинстве случаев именно «жертвы». Но Кузтее удивительно тонко, исподволь удается привить читателю мысль, что личность существует и помимо человеческих поступков и жизненных реалий. Это гуманизм весьма извращенного толка, но, безусловно, гуманизм))

доп.материалы: рецензия на "В ожидании варваров"

@темы: кутзее

current book

главная