• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: хёйзинга (список заголовков)
22:59 

Йохан Хёйзинга "Затемненный мир", "Человек и культура"

Шпенглер & Инститорис
"Затемненный мир" - кажется, последнее сочинение Х., но это, увы, не делает ему чести. Под конец жизни Х. пускается в совсем уже старческое брюзжание, причем, что печально, не по форме (это еще можно было бы простить), но по сути. "Затемненный мир" написан, кажется, с единственной целью: донести до читателя, какой у нас происходит упадок культуры! Страшный упадок культуры! Интересно, есть хоть один период в истории человеческой, когда никто не говорил бы о том, что этот пресловутый упадок происходит вот прямо щас?
Нет, я, конечно, согласна, у Х. были причины для пессимизма: по-моему, нет ничего горше, чем на склоне лет пережить две мировые войны и не дожить чуть-чуть до конца второй (причем не дожил четыре месяца, то есть умер как раз когда наша славная победа еще не была очевидной и близкой). Можно поверить в упадок не только культуры, но и вообще всех ценностей, тем более, что просвета никакого нет, и сил на него надеяться уже тоже не осталось. Но Х., разумеется, ошибался, как и все остальные певцы упадка культуры во все остальные времена.
Увы, если не принимать эту аксиому про упадок на веру, все остальные интересные замечания и блестящая эрудиция Х. пропадают втуне - потому что он и так, и сяк пытается нас начиная с периода едва ли не раннего христианства подвести к этому пресловутому упадку, а мы все никак не подводимся. Причем Х., будучи Х., естественно, не может просто так с порога зайти и объявить, что культура-де в упадке, давайте что-то делать. Он заходит, как уже было сказано, с первых веков нашей эры, обводит взглядом этимологию понятия "культура" и его употребления в десятке известных ему европейских языков, проходится по тому, что вообще под ним понимается. Эти частные рассуждения скорее исторического, чем какого-либо другого характера, читать гораздо интереснее, чем его выводы.
В частности, очень неплохи главы, посвященные понятию западная, или европейская культура, его трансформации и, собственно, сути. "Разделительная линия между Западом и Востоком в общем всегда остается совершенно произвольной: ведь она определяется тем, где именно располагается наблюдатель". Ну да, все так и есть)

К примеру, Х. задается вопросом, можно ли разделить Запад и Восток (and never the twain shall meet) по "линии ислама", и тут же отвечает сам себе, что исламские Испания, Марокко и Тунис никак не могли называться Востоком (сейчас за последних два еще можно поспорить, но Испания непреложна). В итоге он приходит к выводу, что "термин Запад обретает смысл тогда, когда мы понимаем под ним латинское христианство, постепенно отдалявшееся в раннем Средневековье от тех стран, которые не считали Рим основанием христианской Церкви" (и уж тем более в этом смысле мы, анти-униаты, ни на какой Запад претендовать не можем). Более ли менее определив, что такое "западная", Х., как последовательный автор, нападает на понятие "культура", но только для виду, чтобы тут же сдаться: "понятие культура, как и многие другие понятия истории, остается полезным и оправданным только потому, что вместо него мы не можем придумать ничего лучше" - с этим трудно поспорить.
Далее, в основной части, Х. проходится галопом по культурным историям основных европейских народов, доводя их до своего времени и делая печальные наблюдения. В итоге он приходит к двум интересным выводам относительно факторов, обусловливающих упадок культуры в его время: во-первых, это гипернационализм, во-вторых, милитаризм, второе связано с первым, понятно. В целом совершенно не разделяя упаднические взгляды Х., с его наблюдениями трудно поспорить, другое дело, что он экстраполирует общее на частное, делая из болезни отдельной нации болезнь эпохи.
"Националистические мечты о завоеваниях и господстве над целыми континентами должны быть отнесены к области, которая находится в ведении психиатров".
Что касается остальных его замечаний, то они местами (с точки зрения современного знания последующей истории забавны, а местами - верны). К примеру, Х. критикует Лигу Наций и предсказывает ей недолгое бесславное будущее по причине отсутствия в ней Америки прежде всего - и так и случилось. С другой стороны, Х. замечает, что по итогам 1 мировой "одной из главных ошибок было, несомненно, несомненное безрассудство, с которым Европу лишили ее необходимейшего члена - дунайского государства, способного служить переходом между Средней и Юго-Восточной Азией". Кто знает, возможно, сильная Австрия и не допустила бы никакого аншлюза, но не факт, что он не был бы произведен с другой стороны.
Возвращаясь к этим двум бичам (не поймите превратно) хейзинговской современности, гипернационализму и милитаризму, Х. также замечает, что их истоки лежат в сфере стирания личности, коллективизации, можно сказать. "Отдельный человек, носитель культуры, которую он впитывает и с которой срастается за время от колыбели до могилы, чаще всего не так уж и плох. По своей сути он таков, каков всегда: незначителен и тщеславен, но весьма проницателен, с некоторой склонностью к добру и чудовищным самомнением, и вовсе не редко порядочен, смел, честен и верен. Но вот как член некоей общности, коллектива он большей частью заметно хуже, ибо именно коллектив освобождает его от решений, подсказываемых собственной совестью". Отсюда и критика Х. демократии: он замечает, что без изрядной нотки аристократичности народное правление быстро превращается во власть быдла. Впрочем, уж не знаю, были ли в истории, кроме древней, действительно чистые примеры народного правления. "В нашу ностальгию по прекрасному прошлому неизменно вторгается чарующая лож блаженной памяти пасторали", наконец честно признает он. Нет никаких крыльев, ты просто умираешь, и все, как говорится. Точно так же нет никакой универсальной панацеи от упадка культуры (причем культура здесь должна пониматься в максимально широком смысле). Насколько культурный уровень вообще зависит от геополитики, Х. указывает, что лучшим решением было бы создание мелких федеративных государств, предоставляющих художнику максимальную свободу и не являющихся социальными заказчиками культуры. По большому счету, это единственный более ли менее внятный вывод-рекомендация из сделанных - тут, разумеется, написать куда проще, чем воплотить. К тому же, признает Х., мы уже порядочно испорчены "проникновением на большие глубины познания", и откатиться назад, в блаженную пастораль в духе Руссо, вряд ли получится. "Смогло бы наше столетие отступить за линию Кьеркегор - Достоевский - Ницше? Чтобы начать все сначала? Разумеется, нет".
И слава богу, замечу, потому что за этой линией было не больше блаженной пасторали, чем после нее, и не больше, чем когда-либо вообще. А с участием вышеупомянутых все веселее.
В целом - интересно почитать, потому что Х. всегда интересно почитать, учитывая его культурно-исторический багаж и хорошо подвешенный язык, но основной посыл скучен и уже давно набил оскомину.
Что до "Человек и культура", написанного ранее, читать его после "Затемненного мира" нет ни малейшего смысла: в "Мире" развиваются все те же мысли, но куда более детально и проработанно, а так ряд цитат совпадает.

@темы: хёйзинга

18:27 

Йохан Хёйзинга "Тени завтрашнего дня"

Шпенглер & Инститорис
"Тени" - очерк, написанный Хёйзингой в 1935, когда Первая мировая закончилась уже достаточно давно, чтобы можно было делать из нее выводы, а нацисты пришли к власти достаточно недавно, чтобы можно было пророчить Вторую. Хёйзинга оптимистично утверждает, что второй мировой культурный мир Европы не выдержит...
В целом очерк посвящен проблеме, на которую примерно в это же время много говорили и писали в Европе: "Закат Европы" Шпенглера, "Восстание масс" Ортеги-и-Гассета, - проблеме разрушения современной европейской культуры в том виде, в котором ее знали примерно с эпохи Средневековья. Тогда самым "чутким душам" казалось, что мир рушится, культурные ценности нивелируются, идет духовное обнищание и развал во всех сферах общественной жизни - не только в собственно культуре, но и в науке, и в политике. Хёйзинга рассматривает различные аспекты общественной жизни своего времени, выискивает в них гнильцу и тяжело вздыхает. Не могу не признать, что некоторые его наблюдения весьма точны и интересны, но далеко не все. В очерке очень много чисто стариковского брюзжания, и упоминаемая, разумеется, в негативном аспекте "нынешняя молодежь" как-то снижает мой уровень уважения к автору - бабушки у подъезда приходят примерно к тем же выводам, пусть и другими путями, интуитивно.
И - что меня больше всего раздражает - это набившее оскомину требование возврата к христианским ценностям, будто Шопенгауэр уже тыщу лет как все это не проныл. Разумеется, пост и молитва являются панацеей от всего, вплоть до бактериологической войны, а двух третей человечества, которые исповедуют не
христианство, не существует. Самое трагичное - что Хёйзинга в этом навязывании христианской морали, увы, противоречит самому себе. Ведь в начале очерка, анализируя предыдущие культурные кризисы и выход из них, Х. пишет: "Все прежние провозвестники лучшего хода вещей и лучших времен: реформаторы и пророки, носители и приверженцы всякого рода ренессансов, реставраций, reveils, - неизменно указывали на былое величие, взывая к необходимости вернуть, восстановить древнюю чистоту. Гуманисты, реформаторы, моралисты времен Римской империи, Руссо, Мохаммед, вплоть до прорицателей какого-нибудь негритянского племени Центральной Африки, всегда устремляли взгляд к мнимому прошлому, лучшему, нежели грубое настоящее, и возврат был целью их проповедей... Но мы знаем и то, что всеобщего обратного пути не бывает". Чем же тогда является требование восстановить якобы высокую христианскую мораль, которую современное Х. общество якобы утратило? увы.
Интересна попытка Х. ответить на вопрос, что такое культура: 1)равновесие духовных и материальных ценностей, 2)направленность к идеалу, 3)власть над природой; 4)наличие морального импульса, идей долга и служения. Что касается современной культуры в совокупности своей, Х. не видит в ней единой цели, единого идеала. А те, которые являются общеизвестными - благосостояние, мощь, безопасность, были ведомы уже пещерному человеку. Авансом отвечая на вопрос, какие же цели Х. находит у культур иных периодов, скажу, что кроме идей христианства ничего не указывается.
Самая интересная и, на мой взгляд, актуальная часть работы - рассуждения про науку в контексте культуры. "Сумма всех наук в нас еще не стала культурой", несмотря на все их достижения, и, имхо, уже не станет. Х. сам отвечает на вопрос, почему - "Рассудок в его прежнем обличье, то есть привязанный к аристотелевой логике, не может больше идти в ногу с наукой" и "в науке мы подошли к границам наших мыслительных способностей" (замечу, имхо, не наших, а некоего "среднего человека"). Знаете, могу понять его страдания - иногда меня охватывает нечто вроде зависти к Аристотелю, который, как поговаривают, владел всей совокупности науки и культуры своего времени. Даже чтобы овладеть узким направлением одной из современных наук, надо жизнь положить. Из такого соотношения слишком далеко ушедшей науки, которую еще не догнала культура, Х. выводит идею "упадка способности суждения" - когда "средний человек ощущает себя все менее зависимым от собственного мышления и собственных действий" - когда ему всю науку разжевали и положили в рот в школе, дай бог и это-то переварить, о том, чтобы до чего-то дойти своим умом, не идет и речи. В результате формируется привычка верить всем навязываемым знаниям и суждениям, некритично, без проверки, тем более, что в эстетической и культурной сфере это компенсируется натиском дешевой массовой продукции. Из активного участника культуры - танцора, певца и тд. - человек становится все более пассивным - только слушателем и зрителем. "Два великих культурных завоевания, которыми особенно привыкли гордиться: всеобщее образование и современная гласность, - вместо того, чтобы регулярно вести к повышению уровня культуры, напротив, несут с собой явные проявления вырождения и упадка".
В целом Х. наблюдает правильно, но, имхо, делает неверные выводы. Суть озвученных достижений - не культурное развитие, а предоставление человеку средств к существованию. Тот, кто не умеет читать, писать и пользоваться компом, в нашем мире практически обречен. И если в Средневековье грамотность была признаком культурности, то теперь она стала просто необходимостью - как раньше было необходимостью знать, когда надо пахать и сеять. Имхо, размер пропасти между средневековым ученым теологом и средневековым крестьянином не меньше и не больше, чем между современным профессором и современным продавцом в ларьке. А общий культурный уровень - некая постоянная, просто наполнение понятия "культурность" меняется.
О критике расовых теорий Х. мне не хочется говорить, хотя она там есть - тут не о чем спорить и рассуждать, все и так понятно, с нашей ветки понятнее, чем ему, конечно. Главу про "упадок моральных норм" все уже слышали в исполнении бабушек у подъезда.
Хороша, хотя несколько неактуальная уже глава про мораль и культурность во взаимоотношениях государств. Мне кажется, Х. слишком наивен для своего времени, и принцип "против кого дружим" был актуален задолго до Макиавелли. Впрочем, Х. верно замечает, что государство, которое в числе прочих играет не по правилам и вызывает глобальное недоверие, рано или поздно будет уничтожено - остальные даже объединяться ради этого.
Забавно читать то, что Х. пишет о будущем, уже представляя, что его будущее - это ты. Вот моя любимая цитата: "Как средство передачи сообщений, в своей повседневной функции, это во многих отношениях шаг назад, к бесцельной форме передачи мыслей. Дело здесь не столько в таком общепризнанном зле, как вульгарное отношение к радио: когда, не вникая ни во что, слушают все подряд или бездумно крутят ручку настройки, превращая радиопередачи в пустое расточительство звука и смысле". Слышите знакомые нотки, непроизнесенное "зомбоящик" и "пошел бы лучше на улицу погулял, чем сидеть в своем компьютере"? Уверена, когда в Древнем Китае изобрели письменность, тоже нечто такое говорили :laugh:
Абстрагируясь от упомянутых рассуждений про возврат к высокой христианской морали - под конец Х. делает отличный вывод, наиболее ценный и верный из всего. "История не может ничего предсказать, кроме одного: ни один значительный поворот в общественных отношениях не происходит так, как представляло себе предшествующее поколение. Мы определенно знаем, чтоб события проистекают иначе, чем мы можем подумать".

@темы: хёйзинга

23:42 

Йохан Хёйзинга "Осень Средневековья"

Шпенглер & Инститорис
Наверное, глупо рекламировать Хейзингу и вообще петь ему дифирамбы - ему отлично и без моего безграничного восхищения. С другой стороны, это довольно редкий случай, когда мои впечатления полностью совпали с моими ожиданиями и чужими рекомендациями. Как ни крути, Хейзинга не только признанный классик, не только основа основ медиевистики, без которого не было бы даже Эко. Он ко всему прочему единственный в своем роде. Есть довольно много исторических "хроник", исполненных в лучших традициях нашей историографии: в таком-то году случилось то-то с теми-то и теми-то. В лучшем случае - даются возможные причины и политические последствия. Вот и вся история - набор сухих фактов.

Хейзинга рисует совершенно объемную и достоверную картину эпохи. Раскрывает период позднего Средневековья (будем считать XIV - XV вв.) не их сухих фактов, а основываясь на том, как жили, что чувствовали, о чем думали люди в то время. Какие у них были ценности, глупые привычки, массовые заблужения, мода. К чему стремились в жизни. Получается очень странная картина: c одной стороны, умом прекрасно понимаешь, что это такие же люди, как ты. А с другой - до них действительно века, потому что окажись ты в это время - ты жил бы совершенно иначе, ты не думал бы так и не поступал бы. Но в то же время их поступки, все исторические события, кажущиеся такими странными, если смотреть на них с точки зрения классической историографии, становятся совершенно логичными и естественными. Они и были естественны для своего периода.

Я могу ошибиться, конечно, но с высоты собственных поверхностных знаний готова сказать, что до Хейзинги никто не пытался писать историю *так*. Никто не пытался свести бесконечное множество фактов и мелочей в единую картину, в которой они становятся не просто забавными курьезами, а отлично вплетаются в общий сюжет. Я плохо разбираюсь в западной истории, но из русских историков к подходу Хейзинги приближается, пожалуй, только Ключевский, а их иностраных, пишуших о России, - только Ричард Пайпс. И при всем уважении это исследования совсем не того уровня, совсем не той глубины.
Чтобы написать "Осень", Хейзинга переработал просто невероятное количество первичного материала - собственно историографии того периода, все источники, которые только нашел. Его эрудиция и знакомство с мелочами поражает, на каждое утверждение о жизни средневековых людей у него есть как минимум несколько примеров, с именами и датами. Это уже сама по себе великая работа, а систематизация и вычленение тенденций и особенностей - и того больше.

Хейзинга выделяет несколько блоков, характеризующих конец Средневековья:
Восприятие жизни. Особенность средневекового восприятия жизни, по Хейзинге - в ее необычайной остроте. Средневековье - время аффектов и крайностей. Подлый и лицемерный монарх, тиран и извращенец, вполне может на досуге носить под горностаевой мантией вериги и неистово молиться, сутками не вставая с колен. Искренне. Можно утопить в крови город, страну, а можно - внезапно проявить снизошедшнее будто свыше милосердие и отпустить явного преступника. "Так неистова и пестра была эта жизнь, где к запаху роз примешивался запах крови". За обманом и лицемерием в житейских делах скрывается высокая религиозность, а иногда вопиющие проявления ереси в одном человеке соперничают с невероятным возвышением духа. Только теперь я поняла, откуда взялся Баудолино с его верой в им самим же изобретенное царство. Это действительно типичный человек эпохи Средневековья, типичный по Хейзинге, а на кого было опираться Эко, как не на Хейзингу)) Средневековый мир представляется одновременно чрезвычайно испорченным и чрезвычайно наивным. Люди уже научились обманывать и не верить, но пока они умеют это лишь в теории, и сами не слишком верят как в свою правду, так и в свою ложь. Средневековье - как раз идеальное время для таких безумных затей, как крестовые походы.

Рыцарство начиналось, пожалуй, как апогей обычного дворянского высокомерия, такого возвышения над "подлыми" простолюдинами, что тем не оставалось ничего другого, как признать, что рыцарство и дворянство вообще суть класс, призванный оберегать нравственные устои общества, в то время как простым людям остается лишь пахать и сеять. "Сердцевиной рыцарского идеала остается высокомерие, хотя и возвысившееся до уровня чего-то прекрасного". Отсюда и гипертрофированное представление о чести, и традиции, плохо вписывающиеся в условия действительности ("мы не такие, как все", следовательно, мы лучше). Так было, но к концу Средневековья реальная, *деятельная* часть рыцарства и рыцарских орденов постепенно вырождается. Ордена становятся своего рода масштабными ролевыми играми для знатных господ: те придумывают какое-нибудь громное и загадочное название, устав, должности, специальный крой одежды, символику - готова, вот вам и ролевка, каждый из участников лелеет в сердце ощущение своей *принадлежности*, не имея при этом никаких особенных обязанностей. "Ибо учреждать рыцарские ордена с середины XIV в. все более входит в моду. Каждый государь должен был иметь свой собственый орден". Хейзинга, кстати, выделяет в связи с этим три вида рыцарских обетов (что тоже было весьма модно, и оправдовало нарушение многих общепринятых правил): 1) религиозный; 2) романтико-эротический (связанный со служением прекрасной даме); 3) придворная игра (достойное оправдание любым причудам).

Любовь и смерть. В представлениях о любви, как замечает Хейзинга, наблюдается все большее противоречие между возвышенными идеалами рыцарской любви (дама, как правило, замужем, или недосягаема по другим причинам; ей можно поклоняться лишь издали, понемногу доводя мужа до белого каленья) с сильно завуалированным сексуальным подекстом - и возрождением псевдо-античного бесстыдства. Последняя тенденция, не скрываясь, ставила целью всех любовных порывов физическое овладение женщиной. Более чем наглядно это показано в столь часто цитируемом Хейзингой (не за свои литературные достоинства, а за свою *типичность*) "Романе о розе". В этой балладе (я права, гм?) на сцене очень витиевато выступают дурацкие аллегорические герои, уж не помню, как точно, типа Доброго Предчувствия или Зловредной Головной Боли. Все очень завуалированно, но тем не менее вполне ясно, что является целью: мать-природа буквально попрекает человека, что он пошел против нее, бесстыже презрев заповедь "плодитесь и размножайтесь". Правоверным евреям бы понравилось)) Такого общее настроение в любви: устаревшие, излишне целомудренные рыцарские идеалы отсутпают, "люди жаждали разорвать узы, наложенные на них понятиями рыцарской верности и рыцарского служения" и заполучить что-то простое и физически ощутимое.
Смерть проявляется в искусстве и вообще в культуре в трех основных мотивах: 1 - "где те, кто ранее наполнял этот мир великолепием?" Вопрос о прошлогоднем снеге уже был задан Вийоном давным-давно, а ответа все нет. 2 - Мотив бренности и преходящести женской красоты. 3 - Мотив Пляски смерти, где в одном хороводе кружатся живые и мертвые, дети и старики, бедняки и короли.
При этом восприятие смерти, в отличие от современной неопределенности, в Средневековье было безусловно негативным. Смерть есть зло, конец всему, упадок и разложение. Смерть забирает все, ничего не дая взамен. Смерть отвратительна, и этим отвращением упиваются художники, скульпторы и особенно теологи, расписывая разложение тела, работу червей, адские муки. В средневековой смерти нет ничего о том, что это "покой" и "отдых", нет никакого "зато он на небесах". В общем, смерть совершенно не романтична.

Религия и вера настолько глубоко входят в обычную жизнь людей, заполняя все ее сферы, что становятся в итоге ее неотъемлемой частью. Религия, священная история - это не то, что происходит только в церкви за закрытыми дверьми, в присутствии специально обученного духовенства. Неразрывность светской и религиозной жизни приводят к секуляризации священных мотивов, для прославления светских государей вовсю используются религиозные аллегории, кощунственные даже на мой атеистический взгляд. Религиозные праздники соединяются со светскими карнавалами и пирушками. И таких примеров - множество. "Во всех этих примерах обмирщения веры из-за беззастенчивого смешения ее с греховной жизнью в большей степени сквозит наивная неразборчивость по отношению к религии, нежели намеренное неблагочестие". Святым придавались черты языческих богов, имеющих свои специальные характеристики. Считалось, что святые являются не проводниками воли Божьей, а могут делать что-то независимо. В том числе лечить болезни и насылать их. Отсюда же - и апогей символизма, когда символы и мистические связи искали во всем, набирали пять святых, семь грехов, десять заповедей - и прекрасно соотносили это с тем, сколько поросят принесла соседская свинья. Вот вам и истоки "Маятника" - тоже кромешное средневековье))
Наверное, так оно и было, см. часть про Восприятие жизни, - но нашлись и те, кого задевала эта чрезмерность в религии, что жаждал тихой и *чистой* веры. Вот вам и истоки реформации, глубинные причины из области психологии народов. Из всех этих брожений "в средневековом сознании формируются как бы два жизненных воззрения, располагающиеся рядом друг с другом; все добродетельные чувства устремляются к благочестивому, аскетическому - и тем необузданнее мстит мирское, полностью предоставленное в распоряжение диавола".

Мышление и искусство. Начнем с мышления. В эпоху Средневековья на философской сцене однозначно царил то, что люди тогда называли реализмом, а мы назовем идеализмом в его платоновском варианте: не просто верили в преосуществление идей до образа, а стремились сделать более реальной, очеловечить каждую самую абстрактную вещь - иначе просто не могли ее воспринимать. Отсюда и всякие Добрые намерения как герои литературы. Для самых маленьких.
Искусство Средневековья отличалось от современного прежде всего тем, что никогда и нигде оно не существовало само по себе. Художник работал не по внутреннему порыву, а по заказу, искусство было придворным, а художникам давали звание камердинеров. Что сказать, Хейзинга немного порицает это, но я, пожалуй, только за. Во всяком случае, работая по заказу, художники действительно создавали нечто красивое, а не пытались выпендриться на пустом месте, и не называли искусством перформанс в голом виде с перьями в заднице :laugh: До того, что они, возможно, страдали от невозможности самовыразиться, никому, понятно, нет дело))
Кроме того, Хейзинга замечает, что если в период позднего Средневековья создавались великолепные произведения искусства визуального, то с литературой все было куда хуже - она оставалась плоской и неловкой, подчинялась устоявшимся каноном и использовала устаревшие штампы. Тому, мне кажется, можно найти объяснения: все-таки восприятие литературы (а следовательно, и предъявление каких-то требований к ее уровню) требует куда большего как развития, так и усилия; от человека, разглядывающего прекрасную статую, никаких усилий не требуется. Не говоря уж о том, что видеть-то могли все, а читать - единицы. И при этом высокое в искусстве соседствовало с малым - Хейзинга не перестает удивляться, как, скажем Петрарка мог восхищаться произведениями своих современников. Забывая при этом, что как раз Петрарка-то и мог быть среди них несчастной непонятой белой вороной (не был он, не был, не бойтесь).

В целом, подводя итог: как вся русская литература выросла из гоголевской шинели, так все, что мы знаем о Средневековье, наше *ощущение* Средневековья выросло из Хейзинги. Если вы хоть немного интересуетесь этим периодом - это однозначно must read. Не говоря уж о том, что в своем жанре это пример, действительно, безупречный.

+ про "Homo ludens"

@темы: средневековье, хёйзинга

current book

главная